«Луч Феба золотил холодный мрамор статуй...» «Средь изобилия Кибелой взращены...»
Бодлер обращается к языческому миру, где существовало изобилие, естественная связь человека с природой и её циклами, но в своём обращении Бодлер не просто воскрешает античные образы — он восстанавливает утраченную целостность. Этот мир предстаёт как царство изобилия и полного слияния человека с ритмами природы, где нет разрыва между духом и плотью, священным и телесным.
Он призывает два полюса этой утраченной полноты. С одной стороны — Феб Аполлон, бог солнца и разума, носитель гармонии, света и строгой интеллектуальной ясности. Он олицетворяет упорядоченное начало античной культуры, её стремление к идеальной форме. С другой — Кибела, великая мать-земля, богиня неукротимого плодородия и стихийных, хтонических сил. Её культ — это погружение в разгульные оргиастические ритуалы, экстатические пляски и громоподобную музыку, где разум растворяется в первобытном ритуале, а тело становится проводником священного хаоса.
В этом сопоставлении — ключ к бодлеровскому бунту. Он не выбирает между разумом Аполлона и стихией Кибелы; он показывает их как два лика единой, живой истины, утраченной современностью. Кибела для него становится особенно важным символом — воплощением всего, что было вытеснено и осуждено христианской моралью с её подавлением плоти. Её необузданность — это символ подлинной, неотчуждённой свободы, красоты, не знающей запретов. Через этот образ Бодлер, подобно многим символистам, ищет красоту именно в отвергнутом, в том, что общество клеймит как дикое и греховное. Он противопоставляет хаотическую, но живую мощь Кибелы — мёртвому порядку современного мира, где дух скован догмой, а искусство вырождается в утилитарное ремесло.