Я прожил молодость во мраке грозовом,И редко солнце там сквозь тучи проникало.Мой сад опустошить стремились дождь и гром,И после бури в нем плодов осталось мало.Так в осень разума вступил я невзначай,И грабли надо брать, копаться в грядках новых,Чтоб заново расцвел грозой побитый край,Где бьет вода и ям, гроба вместить готовых.Но даст ли вновь цветы, мне сердце веселя,Как берег у реки промытая земля,Чей сок загадочный необходим здоровью?О, горький жребий наш! Бежит за часом час,А беспощадный враг, сосущий жизнь из нас,И крепнет, и растет, питаясь нашей кровью.
Примечания к стихотворению
В этом стихотворении Бодлер подводит мрачный итог своей молодости, пережитой в условиях постоянной внутренней и внешней бури. Образ сада, опустошённого дождями и громом, становится метафорой прожитых лет, не принесших ожидаемых плодов.
Центральный вопрос стихотворения звучит как сомнение в самой возможности возрождения: способна ли эта почва вновь дать цветы, о которых он так мечтает, или же этот жизненный опыт окажется лишь источником боли?
«Цветы» здесь — символ искусства, которое должно возникнуть не вопреки разрухе, а непосредственно из неё. Тем самым Бодлер выходит за пределы романтической эстетики страдания и утверждает активную, почти героическую модель творчества как формы сопротивления. Сопротивления вечному «врагу» — времени. Этот образ времени-вампира придаёт стихотворению трагическую строгость: борьба заранее обречена, но именно в этом сопротивлении и заключается достоинство человека и художника.
Так стихотворение становится одним из ключевых узлов «Цветов зла», где Бодлер формулирует свою этику творчества: даже на бесплодной почве современности возможно — и необходимо — выращивать новые цветы.
«Но даст ли вновь цветы, мне сердце веселя...»
У Бодлера здесь сознательно нарушена логика утилитарного ожидания. После труда разум ожидал бы плодов — результата, пользы, завершения. Но поэт спрашивает не о плодах, а о цветах.
Цветы — не итог и не награда, а мгновение, вспышка формы и красоты, не имеющая практического назначения. Они бесполезны, хрупки и обречены на увядание, но именно в этом и заключается их ценность. Бодлер сознательно выбирает не логику возмещения и не моральное оправдание страдания, а чисто эстетическое чудо.
Таким образом, сонет раскрывает название всей книги и эстетику поэзии Бодлера.
Другие переводы
В рамках проекта Macabre Verse представлен только основной перевод этого стихотворения.