Примечания к стихотворению
Перед нами — гимн пороку, обращённый к роковой женщине, чья чувственная природа не знает меры. Это одновременно восхищение и упрёк, выражение и желания, и страха перед ненасытной страстью.
Жанна Дюваль предстает здесь не просто возлюбленной, но мифической соблазнительницей, созданной из самой ночи, будто вызванной к жизни колдовством дикаря-шамана. Она сильнее любых утех, что может предложить мир, — опиума, вина, забвения. Однако эта страсть не приносит утоления: вместо покоя она лишь разжигает жажду ещё сильнее.
Стихотворение становится одновременно хвалой и проклятием чувственной одержимости, где женщина превращается в сверхъестественное существо, а любовь — в форму неизбежного, самопожирающего проклятия.
«Sed non satiata»
Название стихотворения, в переводе с латыни означает «Но не насытившаяся». Оно заимствовано из стихов римского поэта-сатирика Ювенала об «августейшей блуднице» — императрице Мессалине (15-48 гг. н. э.), отдававшейся всем желающим в грязных притонах и утром «уходившей от мужчин утомленной, но не насытившейся» (sed non satiata. Сатира VI)
Пойми, ведь я не Стикс, чтоб приказать: «Остынь!»,
Семижды заключив тебя в свои объятья...»
В подлиннике говорится «девять раз в свои объятья» — Образ соединяет представление о холодной реке Стикс, девять раз обтекавшей преисподнюю, и намек на озорные, эротические образы из поэзии Овидия. В «Искусстве любви» Овидий даёт советы о соблазнении и любви, где он описывает любовные акты как многократные, страстные и продолжительные, а в «Метаморфозах» — любовные похождения богов, часто с акцентом на их неуёмную страсть, где девятикратные объятия обозначали многократный половой акт.
«Не Прозерпина я, чтоб испытать проклятье,
Сгорать с тобой дотла в аду твоих простынь...»
Заключительные строки отсылают к мифу о Прозерпине, дочери богини Деметры, которую похитил бог подземного мира Плутон. В классической интерпретации мифа Прозерпина остается чистой, несмотря на пребывание в аду. Она вынуждена разделять свою жизнь между двумя мирами: подземным царством теней и зелёным миром живых, куда она возвращается весной. Этот образ можно трактовать как метафору души поэта, который, несмотря на погружение в адские объятия порочной страсти, стремится к свету и чистоте.
Но здесь есть и другой подтекст: упоминание Прозерпины в контексте партнерши героини намекает на среду, в которой вращалась Жанна Дюваль — театральную богему и распутные нравы Второй империи. Эта эпоха была известна свободными сексуальными обычаями, в том числе лесбийскими связями среди актрис и куртизанок.