Примечания к стихотворению
Это стихотворение завершает цикл, посвященный мадам Сабатье, и выполняет в нем композиционную функцию подведения итогов. Подобно тому, как в цикле Жанны Дюваль роль завершающего аккорда играет «Сонет мой для тебя...», здесь «Флакон» так же становится рефлексией о природе любви, памяти и бессмертия.
Центральный образ стихотворения — старый флакон из-под духов — становится метафорой памяти. Даже пустой и высохший, он способен хранить запах, который воскрешает целый мир ушедших чувств. Бодлер показывает память как силу, которая не зависит от воли человека и не подчиняется времени: она может долго безмолвствовать, а затем внезапно вернуть целый пласт пережитого, со всей его чувственной и эмоциональной насыщенностью. Прошлое в этом стихотворении не восстанавливается постепенно — оно вторгается, захватывает сознание и ставит душу между тем, что было, и тем, что окончательно утрачено.
Во второй части стихотворения этот принцип переносится с любви на сам акт поэзии. Бодлер мыслит собственное творчество как сосуд для того, что исчезло из жизни, но не утратило внутренней силы. Его книга — не утешение и не память в мягком, ностальгическом смысле, а концентрат пережитого, опасный и притягательный одновременно. Поэзия здесь не спасает от разрушения, но противостоит забвению, сохраняя не форму чувства, а его воздействие.
Так «Флакон» становится не просто финалом любовного цикла, а размышлением о судьбе самого поэта и его слова. Любовь уходит, жизнь распадается, имя может быть забыто — но если аромат чувства сохраняется, значит, поэзия выполнила свою последнюю задачу.
«Мечты увядшие — слепые хризалиды...»
Хризалида — куколка бабочки. Образ подчёркивает парадокс памяти: то, что кажется мёртвым и завершённым, способно внезапно преобразиться и обрести новую жизнь.
«Возникнув из пелен, как Лазарь, воскрешенный...»
Воскрешение Лазаря — последнее чудо, совершенное Иисусом Христом перед Страстной неделей, согласно Евангелию от Иоанна (гл. XI и гл. XII, 1—11).
Аллюзия на евангельское воскрешение Лазаря усиливает мистический характер воспоминания. Память здесь уподобляется чуду, но чуду тревожному: воскресает не тело, а «тень любви похороненной».
«Яд, созданный в раю...»
Одна из ключевых формул Бодлера. Любовь и поэзия соединяют в себе несовместимое: божественное происхождение и разрушительное действие. Это квинтэссенция эстетики «Цветов зла».