Примечания к стихотворению
Этот сонет — переход от внешнего мира к внутреннему аду. Если в первом «Сплине» сплин был состоянием города и времени, то здесь он становится онтологией сознания. Мир больше не давит извне — он полностью интериоризирован, стал внутренним свойством, миром внутри себя.
Первая строфа задаёт главный мотив: чрезмерная память. Память у Бодлера — не сокровищница, а перегруженный склад. Комод, набитый случайными, разрозненными предметами, — точная метафора памяти, лишённой иерархии и смысла. Здесь нет живого воспоминания, есть лишь архив мёртвых следов. Мозг «вовек не скрывал» — то есть он не умеет забывать, а потому не способен жить.
Во второй части память превращается в некрополь. Мозг уподобляется пирамиде и бездне одновременно: он и памятник, и провал. Это ключевая бодлеровская идея — память как форма смерти. Воспоминания не питают личность, а разлагают её изнутри. Черви, «точно совесть», подчёркивают, что здесь нет внешнего палача: разложение совершается изнутри, медленно и неотвратимо.
Образ будуара вводит ещё один важный пласт — эротическое опустошение. Всё, что связано с телом, желанием, красотой, превращено в застывший реквизит. Кринолин ждёт, но ждать некому; флакон пуст, но всё ещё пахнет. Это мир после жизни, где форма сохраняется, а содержание исчезло. Сплин здесь — это существование «по инерции».
Кульминацией становится образ времени. День, растянутый скукой, перестаёт иметь границы. Скука у Бодлера — не отсутствие развлечений, а метафизическое пресыщение, при котором само бессмертие становится пыткой. Это важнейший момент: сплин — это не страх смерти, а усталость от бытия.
Финальный образ Сфинкса — итоговое самоопределение поэта. Он больше не пророк, не певец и не участник жизни, а немой страж пустоты. Сфинкс здесь — символ знания, утратившего адресата, и речи, утратившей силу. Поэт способен лишь провожать уходящий день, не влияя на его ход. Поэзия не спасает и не преобразует — она фиксирует умирание.
«Старый Сфинкс, недоступный людской суете...»
В заключительной строфе Бодлер ссылается на Колоссы Мемнона — две гигантские статуи, изображающие фараона Аменхотепа III (XV век до н. э.). Они стоят у входа в его погребальный храм на западном берегу Нила, близ Луксора. Особенность одной из статуй заключалась в том, что на рассвете она издавала таинственные звуки, напоминавшие мелодичный стон или звон. Древние греки связали это явление с мифологическим героем Мемноном, сыном богини зари Эос, павшим в Троянской войне. Согласно преданию, статуя «пела» по утрам, приветствуя восход солнца. В 199 году н. э. римский император Септимий Север попытался «отреставрировать» статую, после чего она замолчала навсегда.
Аллюзия на Колоссы Мемнона усиливает трагизм образа. Сфинкс, который когда-то «пел» на рассвете, теперь окончательно замолк. Это прямая параллель с поэтом: голос был, но историческое вмешательство (реставрация, прогресс, рационализация) лишило его звучания. Поэзия модерна — это искусство после утраты голоса.