Примечания к стихотворению
Этот сонет построен как спокойный внутренний монолог, обращённый к персонифицированной Скорби. Уже в первой строке Бодлер задаёт тон всему стихотворению: он не сопротивляется печали и не стремится от неё избавиться, напротив — призывает её к мудрости и терпению. Скорбь здесь не разрушительная страсть, а состояние сознания, требующее дисциплины и внутреннего порядка.
Вечер, медленно опускающийся на город, становится ключевым символом. Он не равен тьме в романтическом смысле — это переходное состояние, момент, когда дневная суета теряет власть. Для одних вечер приносит покой, для других — усиление забот, и этим Бодлер подчёркивает социальное и духовное расслоение: один и тот же сумрак выявляет подлинную природу человеческого существования.
Особенно жёстко звучит строфа о «рабском пире» и «тупом Наслажденье». Здесь поэт дистанцируется от толпы, движимой страстями и внешними удовольствиями. Этот «сброд» не просто ищет радости — он вынужден искать их, гонимый внутренней пустотой. Наслаждение оказывается механическим, унизительным, а его неизбежным итогом становятся угрызения совести. В этом фрагменте ясно проявляется бодлеровская критика буржуазного общества: не как морального зла, а как среды духовной деградации и самопорабощения.
Отказ от участия в этой суете выражен в жесте ухода: поэт уходит вместе со своей Скорбью. Это принципиальный момент — одиночество здесь не вынужденное, а осознанно выбранное. Оно открывает пространство для созерцания, в котором внешний мир постепенно превращается в метафизический пейзаж.
Во второй части сонета время начинает обретать призрачную форму. «Усопшие Года» склоняются над поэтом, превращаясь в фигуры памяти и утраты. Из них рождается Сожаление — образ, соединяющий прошлое и внутренний опыт разочарования. Это не вспышка отчаяния, а тихое осознание прожитого и утраченного.
Финал сонета окрашен в похоронные тона: уходящее солнце роняет прощальный луч, а ночь надвигается, «волоча свой саван погребальный». Ночь здесь — не просто конец дня, но метафора конечности, предчувствие смерти как естественного завершения пути. Однако эта смерть лишена ужаса: она медленна, торжественна и почти утешительна.
В итоге «Раздумье» — это не элегия отчаяния и не бунт, а стихотворение внутреннего примирения. Скорбь становится спутницей поэта, а не врагом; ночь — не катастрофой, а покоем; одиночество — не утратой, а формой духовной свободы. Бодлер здесь говорит не из надрыва, а из состояния трезвой, зрелой усталости, в которой отказ от мира становится актом достоинства.