Маленькие старушки

Перевод Вильгельма Левика

        I   В дебрях старых столиц, на панелях, бульварах, Где во всем, даже в мерзком, есть некий магнит, Мир прелестный существ, одиноких и старых, Любопытство мое роковое манит. Эти женщины в прошлом, уродины эти — Эпонины, Лаисы! Возлюбим же их! Под холодным пальтишком, в дырявом жакете Есть живая душа у хромых, у кривых. Ковыляет, исхлестана ветром, такая, На грохочущий омнибус в страхе косясь, Как реликвию, сумочку в пальцах сжимая, На которой узорная вышита вязь. То бочком, то вприпрыжку — не хочет, а пляшет, Будто дергает бес колокольчик смешной, Будто кукла, сломавшись, ручонкою машет Невпопад! Но у этой разбитой, больной, У подстреленной лани глаза точно сверла — И мерцают, как ночью в канавах вода. Взгляд божественный, странно сжимающий горло, Взгляд ребенка — и в нем удивленье всегда. Гроб старушки, — наверное, вы замечали — Чуть побольше, чем детский, и вот отчего Схожий символ, пронзительный символ печали, Всё познавшая смерть опускает в него. И невольно я думаю, видя спешащий Сквозь толкучку парижскую призрак такой, Что к своей колыбели, к другой, настоящей, Он уж близок, он скоро узнает покой. Впрочем, каюсь: при виде фигур безобразных, В геометры не метя, я как-то хотел Подсчитать: сколько ж надобно ящиков разных Для испорченных очень по-разному тел. Их глаза — это слез неизбывных озера, Это горны, где блестками стынет металл, И пленится навек обаяньем их взора Тот, кто злобу Судьбы на себе испытал.           II   Ты, весталка, ты, жрица игорного дома, Ты, которою музы гордиться могли, Кто, по имени только суфлеру знакома, Красотою прославила свой Тиволи, — Вами пьян я давно! Но меж хрупких созданий Есть иные — печаль обратившие в мед. Устремившие к небу на крыльях страданий Свой упрямый, как преданность Долгу, полет. Та — изгнанница, жертва суда и закона, Та — от мужа одно лишь видавшая зло, Та — над сыном поникшая грустно мадонна, Все, чьи слезы лишь море вместить бы могло.           III   Сколько раз я бродил вслед за ними с любовью! Помню, в час, когда жгучую рану свою Обнажает закат, истекающий кровью, Села с краю одна помечтать на скамью Да послушать оркестр, громыхавший металлом, Хоть заемным геройством волнующий грудь, Если в парк, освеженные вечером алым, Горожане приходят часок отдохнуть. И, держась еще правил, пряма как девица, С благородным, для лавров изваянным лбом, Эта женщина, эта седая орлица Жадно слушала песен воинственный гром.           IV   Так сквозь дебри столиц, на голгофы крутые, Вы без жалоб свершаете трудный свой путь, Вы, скорбящие матери, шлюхи, святые, Для кого-то сумевшие солнцем блеснуть, — Вы, кто славою были и милостью божьей, Никому не нужны! Только спьяна подчас Целоваться к вам лезет бродяга прохожий, Да глумливый мальчишка наскочит на вас. Вы, стыдясь за себя, за свои униженья, Робко жметесь вдоль стен, озираясь с тоской, И, созревшим для Вечности, нет утешенья. Вам, обломкам великой громады людской. Только я, с соучастием нежным поэта Наблюдая, как близитесь вы к рубежу, С безотчетной любовью — не чудо ли это? — С наслаждением тайным за вами слежу. Я дивлюсь вашим новым страстям без упрека. Жизнь измучила вас — я свидетель всего. Я люблю вас во всем, даже в язвах порока, А достоинства ваши — мое торжество. Тени прошлого! О, как мне родственны все вы! Каждый вечер я шлю вам прощальный мой вздох. Что вас ждет, о восьмидесятилетние Евы, На которых свой коготь испробовал бог!