Примечания к стихотворению
Стихотворение «Пляска смерти» логически продолжает ночной цикл «Парижских картин», но переносит действие в новое пространство — на светский бал. Это всё тот же Париж, всё та же цивилизация удовольствий, однако теперь Бодлер выводит на сцену главного персонажа, до этого лишь подразумеваемого: Смерть. Не как абстракцию и не как карающую силу, а как участницу праздника, кокетку и танцовщицу, органично вписанную в мир развлечений.
Бодлер создаёт мрачный, но одновременно завораживающий образ Смерти, облачённой в маскарадное платье и исполняющей свою вечную пляску. Фигура скелета-кокетки — не просто символ гибели, но и злая пародия на тщеславие и гордыню человечества, особенно буржуазного общества, погружённого в развлечения.
Контраст между роскошным туалетом и разложением подчёркивает иллюзорность земных удовольствий. Музыка, рюшки, драгоценности — всё это не способно скрыть зияющие глазницы и усмешку черепа. Образ Смерти становится метафорой человеческой жизни, где каждый, сам того не замечая, вовлечён в смертельный танец.
Во второй половине стихотворения голос Смерти становится обличающим и пророческим. Она напоминает людям, что все — вне зависимости от возраста, красоты или былых побед — уже вовлечены во «вселенскую пляску». Молодость увядает, соблазнители лысеют, герои превращаются в карикатуры на самих себя. Ни культура, ни география, ни цивилизационный блеск не спасают от общего закона. Танец охватывает весь мир — от Сены до Ганга.
Финальный образ архангельской трубы, пробивающей потолок бального зала, радикально меняет масштаб происходящего. Частный светский фарс внезапно оборачивается космической сценой. Апокалипсис вторгается не в пустыню и не в храм, а в пространство развлечения. Бодлер показывает, что конец мира не обязательно сопровождается тьмой и молчанием — он может наступить под музыку, в свете люстр, среди смеха и танца.
Таким образом, «Пляска смерти» — это не просто современная версия средневекового danse macabre, а беспощадная аллегория человеческой самоуверенности. Смерть здесь не враг и не судья, а ироничный спутник, неизменно примешивающий к человеческому безумию свою холодную насмешку. Человечество может кривляться, танцевать и наслаждаться собой — но этот танец всегда уже происходит под её музыку.
«Кокотка тощая, развязной сумасбродной
Она прикинулась — и выезжает в свет…»
На создание образа Смерти в стихотворении Бодлера вдохновила статуэтка работы скульптора Эрнеста Кристофа «Скелет». Этот визуальный образ стал отправной точкой для философских размышлений поэта о смерти, труде и тщетности человеческих усилий.
«Увядший Антиной и лысый Ловелас…»
Бодлер использует образы Антиноя и Ловеласа, но переосмысляет их, наполняя новым значением.
Антиной — историческая фигура, юноша невероятной красоты, фаворит римского императора Адриана (II век н. э.). В классической традиции он символизирует молодость, идеальную внешность и трагическую судьбу (он утонул в Ниле, после чего был обожествлен). Здесь Бодлер называет его «увядшим», подчеркивая, что даже некогда совершенная красота подвержена тлению и разрушению временем.
Ловелас — герой романа Сэмюэла Ричардсона «Кларисса», аристократ и соблазнитель, который добивается любви девушки, но в итоге приводит ее к трагическому концу. В классическом смысле он — образ холодного, расчетливого обольстителя. Однако со временем имя «ловелас» стало нарицательным и превратилось в обозначение вульгарного бабника. Бодлер называет его «лысым», что символизирует упадок, старение и утрату привлекательности.
«Скажи, безносая, танцорам слишком рьяным…»
В подлиннике Бодлер использует в качестве эпитета к «безносой» грубое слово «gouge» («солдатская шлюха»). Чтобы лучше понять характер поэтической работы Бодлера, полезно познакомиться с выдержкой из его письма редактору «Ревю контанпорэн» Калонну, возразившему против такой лексики. Бодлер отвечает Калонну:
«Gouge — слово великолепное, единственно точное, старого языка, применимое к пляске смерти, слово, современное пляскам смерти. Единство стиля. Первоначально une belle gouge означало просто красивую женщину; затем la gouge это — проститутка, следующая за войском, в ту эпоху, когда солдаты, так же как и священники, не выступали без арьергарда проституток. Существовали даже установления, узаконивавшие это учреждение передвижной похоти. Так вот разве Смерть не такая же Gouge, повсюду следующая за всеобщей Великой Армией, не прелестница ли она, объятия которой поистине неотразимы? Колорит, антитеза, метафора — все это здесь совершенно точно!»
