Примечания к стихотворению
Стихотворение органично вписывается в цикл «Парижские картины» как продолжение городской зарисовки, смещающей взгляд с пространства улиц и интерьеров на ещё одну неотъемлемую часть города — кладбище. Мёртвые остаются рядом с живыми, буквально соседствуют с домами, продолжают существовать в городской ткани. Это стихотворение следует сразу за ностальгическим воспоминанием о доме и детстве, и тем самым образует с ним внутреннюю пару. Если в предыдущем тексте возникает тёплый, уязвимый образ прошлого «вдвоём», то здесь память обращается к фигуре, связанной с детством ещё более непосредственно, — к служанке Мариетте.
Стихотворение посвящено реальной женщине, служившей в доме семьи Бодлера и заботившейся о маленьком Шарле. В биографии поэта Мариетта занимает исключительное место. Он воспринимал её как подлинно материнскую фигуру, — в противовес собственной матери, которую упрекал в эмоциональной холодности и «измене» памяти отца. Поэт всю жизнь сохранял к ней глубокую привязанность и благодарность. Когда больной Бодлер еще надеялся на целительную силу молитвы, он писал себе такое странное, трогательное наставление: «Каждое утро молиться богу, и как заступникам — отцу, Мариетте и Эдгару По». Эта биографическая деталь важна не как сентиментальный комментарий, а как ключ к пониманию авторской позиции: Бодлер говорит изнутри памяти, а не из позиции забвения. Он знает, что значит помнить.
Однако стихотворение не сводится к личной элегии. Фигура служанки перерастает частную биографию и становится социальным типом. Это образ тихой, бескорыстной заботы — той формы любви, которая не требует признания и потому чаще всего оказывается невозвращённой. Речь идёт о няньках и служанках из низов общества, на чьих руках вырастали будущие представители «света», искусства и культуры. Вступив во взрослую, городскую, светскую жизнь, эти дети чаще всего забывали тех, кто дал им первое тепло.
Особую роль в этом контексте играет пространство кладбища. Бодлер последовательно отказывается от утешительной трансцендентности: мёртвые здесь не живут в ином мире, не пребывают в вечном покое и не вознаграждены за земные лишения. Они продолжают существовать в пределах города — в холоде, сырости, заброшенности. Их участь — зависть к живым, которые ещё могут позволить себе тепло, общение у камина, внимание. Кладбище оказывается не противоположностью дому, а его тёмным отражением: тем же городским пространством, лишённым иллюзий.
Кульминацией становится сцена возвращения. Поднимающая могильную плиту служанка — не конкретная Мариетта, а обобщённый образ забытой заботы как социального слоя. Это не призрак, ищущий утешения, и не личное воспоминание, пришедшее к поэту. Это взгляд невозвращённой любви, обращённый к взрослому миру в целом. Материнский упрёк направлен на тех, кто принял заботу как должное и не ответил на неё даже памятью. Служанка становится символом той любви, которая была отдана полностью — и исчезла без следа.
В эпилоге стихотворение приобретает этическую завершённость. Вопрос, который поэт задаёт в финале, остаётся без ответа, потому что ответить нечего. Слёзы, текущие из пустых глаз, — не обвинение и не проклятие, а немой итог. Бодлер не морализует и не поучает; он фиксирует один из самых болезненных разрывов городской цивилизации — разрыв между полученной заботой и утраченной памятью. В этом смысле стихотворение становится не только ностальгией о детстве, но и строгим, беспощадным диагнозом города, в котором тепло возможно — но редко бывает возвращено.