Примечания к стихотворению
«Душа вина» открывает раздел «Вино» в книге «Цветы зла» и задаёт его ключевую интонацию. Если в последующих стихотворениях цикла будет описано влияние этого напитка на различные пласты населения, то здесь звучит обобщённый, почти мифический голос самого Вина, наделённого сознанием, памятью и миссией.
Стихотворение построено как монолог, в котором вино рассказывает о своём происхождении, страдании и предназначении. Этот голос соединяет в себе земное и возвышенное, телесное и духовное, социальное и сакральное.
Стихотворение носит ярко выраженный демократический, народный характер. Вино здесь — не атрибут праздной роскоши и буржуазного досуга, а утешитель и спутник труда, связанный прежде всего с рабочим человеком. Бодлер подчёркивает тяжёлый путь вина: капли пота, жгучее солнце, изнуряющий труд виноделов — всё это превращается в «песнь», которую вино затем возвращает людям. Таким образом, вино становится плодом коллективного страдания, переработанного в тепло, радость и вдохновение.
Особенно важно, что вино предпочитает быть выпитым, а не застывать в холодных погребах. Оно стремится согреть «работника, разбитого трудом», вдохнуть в него силы, надежду и способность противостоять судьбе. Здесь отчётливо слышен антибуржуазный оттенок, характерный для всего цикла «Вино». Не случайно один из ранних вариантов заголовка — «Порядочные люди» — звучит иронично. «Порядочные» в буржуазном смысле не нуждаются в вине как утешении: у них есть комфорт, стабильность и социальная защищённость. Вино же обращается к тем, кто живёт на грани выживания — к беднякам, рабочим, людям физического труда.
Таким образом, опьянение в устах Вина переосмысливается. Оно предстаёт не как грех, а как акт восстановления справедливости, возвращения энергии её источнику. Однако это восстановление остаётся внутренним, мгновенным, почти иллюзорным: вино даёт бедняку ощущение силы и достоинства, не меняя внешнего порядка вещей.
«Чу — раздались опять воскресные припевы…»
В этих строках опьянение предстаёт не бытовым актом, а ритуалом утешения. «Воскресные припевы» — это иллюзия праздника и почти религиозного возвышения, врывающаяся в будни. Однако «щебечущая» надежда подчёркивает её лёгкость и нестойкость, а жест «припади на локти» фиксирует не силу, а усталость, лишь на миг забытую в этом ритуале.
«В глазах твоей жены я загорюсь, играя…»
Вино вызывает не глубокое чувство, а кратковременное эротическое оживление. Ключевое слово «играя» указывает на поверхностность, вспышку влечения, порождённую опьянением.
«У сына бледного зажгу огонь ланит…»
Обещанный «огонь ланит» — это не символ здоровья, а чисто физиологическая реакция: временный прилив крови, лихорадочный румянец опьянения, маскирующий бледность усталости или болезни.
«Лишь Вечный Сеятель меня посеять мог…»
Этот образ отсылает к библейской и мифологической фигуре Сеятеля — первоисточника жизни, творца и распределителя судеб. Вино здесь мыслится как нечто, имеющее космическое происхождение, а не просто результат ремесла.
Образ Сеятеля был чрезвычайно значим для искусства XIX века. На фоне индустриализации и утраты связи с землёй он становился символом уходящей аграрной эпохи, напоминанием о циклах природы, труде и вечных ценностях. Недаром этот образ занимает центральное место и в живописи Ван Гога, где Сеятель воплощает одновременно труд, веру и трагическую судьбу человека.
У Бодлера Сеятель — это фигура, соединяющая земное страдание с божественным замыслом: только он способен «посеять» вино так, чтобы оно стало источником вдохновения и духовного пламени.