Примечания к стихотворению
В этом стихотворении Бодлер продолжает центральную для раздела «Цветы зла» тему Страсти, показывая её не в форме единичной трагедии или преступления, а как многообразное и мучительное состояние души. Поэт создаёт своеобразную галерею женских образов, в которых чувственность принимает разные формы — от наивной, ещё неосознанной любви до экстатического и религиозно-истерического саморастворения.
Обращение к теме женской гомосексуальности, табуированной для эпохи Бодлера, не носит ни провокационного, ни сенсационного характера. Поэта интересует не сам «порок» как факт, а внутреннее состояние людей, ищущих в страсти выход из скуки, духовной пустоты и невозможности полноты любви. Бодлер сосредотачивается на психологическом и экзистенциальном измерении страсти.
Каждый образ в стихотворении представляет собой отдельный тип переживания: юные и робкие, величественно-демонические, вакханки экстаза, монашки, соединяющие аскезу с тайным сладострастием. Эти формы не противопоставлены друг другу — они объединены общей мукой неудовлетворённости и поиском абсолютного переживания, способного заменить утраченное чувство Идеала.
Бодлер сознательно отказывается от морализаторства. Он не оправдывает и не осуждает своих героинь, но смотрит на них с трагическим сочувствием. Для него они — не просто «исчадья тьмы», а страдалицы, чья душа истощена и чья любовь превратилась в пепел. В этом смысле стихотворение становится не каталогом пороков, а медитацией о человеческой страсти как форме боли, неизбежной в мире, где утрачена гармония между телом, душой и духом.
«Вот эти влюблены и чувств своих не прячут, / Любовь ребячьих лет читая по складам…»
Эти строки описывают самых юных и наивных героинь стихотворения. Их чувство ещё не оформлено как сознательный выбор или вызов обществу; оно напоминает раннее, неосмысленное пробуждение любви, которое Бодлер изображает без иронии и осуждения. Здесь страсть предстает как стихийная данность, ещё не знающая своей трагической судьбы.
«Святой Антоний зрел, и груди грозной лавой…»
Эта строка отсылает к легенде о соблазнении Святого Антония, широко известной в христианской традиции и часто изображаемой в искусстве. Святой Антоний Великий (ок. 251—356 гг.), египетский монах-отшельник, столкнулся с демоническими искушениями, включая видения женщин, стремящихся сбить его с пути добродетели.
В контексте стихотворения эта аллюзия подчёркивает архетипичность эротического соблазна: искушение представлено не как частный грех, а как вечная сила, способная терзать даже святого. Женская нагота здесь приобретает демоническое измерение, становясь активной, почти агрессивной стихией, а не объектом пассивного желания.
«Другие, на менад измученных похожи… Зовут тебя, о, Вакх…»
Здесь Бодлер обращается к культу бога вина и экстаза Вакха (Диониса). Менады, или вакханки — участницы празднеств (вакханалий) в честь Диониса — оргий, в которых сочетались опьянение и мистический транс.
Обращение к Вакху в стихотворении связано не столько с поиском наслаждения, сколько с желанием заглушить голос совести. Экстаз выступает здесь формой бегства от внутреннего суда и нравственного напряжения, а не освобождением.
«А вот и те, кто, бич под тихой рясой пряча…»
Речь идёт о монахинях, в которых подавленная чувственность принимает форму религиозного экстаза и самобичевания. Смешение слёз и слюны в поцелуе подчёркивает двойственность переживания: аскеза не уничтожает страсть, а лишь превращает её в болезненное, внутренне противоречивое состояние, где наслаждение и страдание неразделимы.