Примечания к стихотворению
Сонет «Предсуществование» знаменует радикальный разрыв Бодлера с романтическими иллюзиями и эстетикой чистого гедонизма. Для французских романтиков — в особенности для Виктора Гюго и Теофиля Готье, апостола «искусства для искусства» — наслаждение формой, чувственная красота, роскошь жизни и идеализация полноты земного бытия воспринимались почти как религия, способная заполнить экзистенциальную пустоту. Они искали смысл в культуре удовольствия, считая её самодостаточной ценностью. И вот парадокс: Бодлер, фанатик искусства, отвергает саму идею «искусства для искусства», показывая тупиковость этого пути. Он считает её противоестественной, поскольку подлинное искусство не должно ограничиваться избранным кругом эстетствующих эгоистов: оно призвано возвышать человека любого сословия, передавать всю полноту жизни — от чувственных радостей до страдания, от величия до уродства.
Воспоминание лирического героя рисует не христианский Эдем, а совершенный, но статичный языческий Элизиум — мир тотальной чувственности, монументальной архитектуры и роскошного бездействия, по сути воплощённую мечту романтического гедонизма. Однако этот идеал, доведённый до предела, оборачивается духовным угасанием: в нём отсутствуют желание, борьба и становление. Устранив само стремление и удовлетворив все желания, человек уничтожает принцип собственного существования.
Романтический гедонизм связан с культом прекрасного мгновения, эстетического экстаза, в котором предполагается возможность пребывания вне времени. Бодлер создаёт образ такого вечного момента — и показывает его как эстетическую ловушку. Его дворец с «необъятным сводом» и «пустынный океан» образуют мир совершенной, но мёртвой статики. В нём нет динамики, внутреннего разлада, диссонанса — всего того, что, по Бодлеру, составляет живую ткань современности и, следовательно, материал для подлинного искусства. Искусство, рождённое из подобного «счастья», было бы лишь декоративным, лишённым драматизма и глубины. Источником же живого творчества может быть всё: и боль, и внутренний конфликт, и красота, и «идеал», и «сплин» — вся совокупность человеческого опыта.
Таким образом, «Предсуществование» — не воспоминание о потерянном рае, а вскрытие иллюзии, будто подобный рай когда-либо мог быть источником жизни и творчества. Отвергая его, Бодлер не впадает в нигилизм, но обретает новую, более прочную почву для поэзии — почву трагического самосознания.