Примечания к стихотворению
Этот сонет открывает подцикл из четырёх стихотворений с одинаковыми названиями «Сплин» и задаёт базовую атмосферу сплина как состояния мира, а не частного душевного настроения. Здесь ещё нет прямого «я» поэта: Бодлер сначала показывает среду, в которой душа не может не заболеть.
Плювиоз — ключевая фигура. Это не просто месяц и не просто дождь, а враждебный принцип времени. Он «озлоблен», то есть наделён волей, и его действие направлено против самой жизни. Важно, что зло здесь не метафизически возвышенное, а низовое, сыростное, гниющее. Сплин у Бодлера — не трагедия высоты, а болезнь разложения.
Город показан как единый организм тления. Предместья, животные, предметы, инфраструктура — всё вовлечено в общий хор. Блохи, сточные трубы, кот, полено, часы — это не детали быта, а равноправные участники мира, утратившего иерархию. В сплине исчезает различие между живым и мёртвым, значительным и ничтожным.
Особенно важно звуковое пространство сонета. Здесь всё стонет, рыдает, бормочет, кричит. Но это не речь — это шум. Колокол, который в «Разбитом колоколе» был мерилом духовной силы, здесь уже не возвышает, а лишь стонет наравне с трубами и часами. Сакральное и бытовое окончательно смешаны.
Финальный образ карт — ключевой философский жест. Валет и дама, вздыхающие о прошедшей любви, — это карикатура на человеческое чувство. Любовь превращена в механический сюжет, разыгрываемый предметами. В мире сплина даже чувства больше не принадлежат людям — они стали функцией распада.
Таким образом, этот «Сплин» — не жалоба и не исповедь, а описание космического климата, в котором существование человека обречено на тоску. Сплин здесь — это форма бытия, где время, город и материя работают против жизни, медленно и неотвратимо.
«Озлоблен Плювиоз на жизнь и на людей...»
Плювиоз — название второго зимнего месяца с 21 января по 20 февраля, означающее «дождливый месяц». Бодлер намеренно использует слово из календаря Французской революции для особенной социальной окраски и как знак провалившейся рационализации мира. Календарь, созданный для света, разума и порядка, здесь становится источником сырости, болезни и злобы. Это ещё один пример бодлеровского парадокса: прогресс не спасает от сплина, а иногда лишь придаёт ему новую форму.